Игровые автоматы играть бесплатно

Ночью на мокрые деревья упал снег, согнул ветви своей рыхлой сырой тяжестью, а потом его схватило морозцем, и снег теперь держался на ветках крепко, будто засахаренная вата. Ветер постепенно унялся, как обычно бывает под вечер. Стрижи улетели и того раньше, когда осень еще ничем о себе не напоминала и в садах висели умытые росой душистые антоновки. У края леса дед останавливается, стаскивает треух и торопливо крестится. Мне не удастся удержать усмешку, и это сердит старика. Без рубахи и в закатанных выше колен штанах, я, видимо, был смешон в глазах местных жителей. — Это найдется,— отозвалась Прасковья Петровна.— У меня кастрюля прогорелая есть. Прасковья Петровна принесла кастрюлю, Гриша сбегал домой за ножницами и напильником, и мы принялись за работу. Бабушка недоверчиво смотрела на все эти странные приготовления. Но когда из глубины патефона раздался первый петушиный выкрик, он вдруг вытянул настороженно шею и издал то самое вопросительное «ко-ко-ко? Раздайся в эту минуту из патефона еще хоть один петушиный клич, и Витькин петух, наверное, налетел бы на патефон, ударил бы по нему крыльями и дернул шпорами. Как раз в это время Петух из басни допелся до того места, где полагалось потерять голос, и он сбился, зафальшивил и задерябил драной кошкой. Потом он вытянулся на голенастых ногах, будто привстал на цыпочках, замахал крыльями, развевая по полу пшено, и вдруг закукарекал, да так, что у ребятишек заложило уши, а в железном нутре патефона что-то задребезжало. За окном, в кустах бузины, отогревшиеся воробьи подняли шумиху. » Вдруг с крыши сорвалась подтаявшая сосулька и угодила в самую воробьиную кучу. Их тени проносились по еще не кошенному лугу, и яркие краски цветущих трав на мгновение гасли, а вода в луговых болотцах темнела, наливалась холодным свинцом. Плаксиво перекликаясь и тяжело взмахивая узкими обвислыми крыльями, они медленно пробивались навстречу ветру. И верно: перебираясь вброд на маленький островок, я услышал шумные всплески, будто кто-то невидимый бросал в воду тяжелые комья земли. Не упустить момента и подбросить блесну как раз тогда когда хищник после удара хвостом крутится и хватает оглушенную мелочь,— основное в охоте на белизну. Натянул я ее юбку, блузку, подвязался платочком, на плечи белый халат набросил, а под полой ружье спрятал. Мне уже, считай, за осьмой десяток перевалило, можно сказать, пора и совесть поиметь, а и то, ядреный якорь, жалко расставаться с жизней здешней. Вокруг фонаря, чуть покачивающегося от движения плота, метелицей кружились ночные бабочки. Как-то коза провалилась на чердак, и дед в сердцах порешил всех до одной. — покрутил головой председатель сельсовета, когда по случаю назначения Маркелычу пенсии от колхоза к нему пожаловала целая комиссия.— Хоть бы избу поправил, что ли… — А ты, ядреный якорь, лесом не больно расшвыривайся. На другой день Маркелыч, отвязав от прикола плоскодонку, чуть свет уплыл к парому, а я, хорошенько отоспавшись с дороги, отправился делать первые наброски. Прилетела синичка, попробовала расковырять намерзь. Но снег был тверд, и она озабоченно поглядела по сторонам, словно спрашивая: «Как же теперь быть? Подходя к одной низинке, еще в весеннее половодье занесенной песком, на котором так ничего и не проросло за все лето, я невольно остановился. Обычай, дошедший из глубины веков, от языческого суеверия. Я вхожу под своды леса, как в залы неповторимого шишкинского гения. Правда, открыто этого мне никто не выказывал, и, когда, увешанный аппаратом и банками, я проходил деревенской улицей, со мной чинно здоровались. — Только давай вот что сделаем: колечки на лапки наденем. Вырезали две узкие полоски, обточили края, чтоб лапки не резали. — Известно какой,— озабоченно ответил Гриша.— Курская область, деревня Березовские дворики…— И, подумав, добавил: — Баранье озеро. Готовый ринуться в бой, петух остановился, приподнял голову и снова скороговоркой проговорил свое «ко-ко-ко? Кончив победную песню, петух важно отошел в сторонку и как ни в чем не бывало стал собирать раскатившееся по полу зерно. Он с гордостью посмотрел на своего золотоперого друга и радостно воскликнул: — Вот черт! После этого он уже не сомневался, что никто не посягнет на петушиную голову. Каждый старался изо всех сил, радуясь, что остался жив: «Жив! Стая с шумом, похожим на внезапный дождь, перелетела на крышу соседнего дома. На печную трубу опустилась обыкновенная ворона, такая же, как и все другие вороны в марте: с забрызганным грязью хвостом и взъерошенным загривком. Усевшись, она подозрительно осмотрелась: не видно ли поблизости ребятишек. Воробьи снова набились в бузину и оттуда завистливо посматривали на ее кусок хлеба. Потом, словно устав бороться, шарахались назад и снова тянули над рекой, жалобно всхлипывая. Мелочь испуганно шарахалась, рябя поверхность реки. Я торопливо собрал спиннинг, выждал, когда белизна сделает очередной всплеск, и метнул. И вызывающе поднимал фонтаны брызг то справа, то слева, то почти совсем рядом с моим островком. Она на какое-то мгновение вывернулась из глубины у самого берега. Прикинул так, этак и говорю Дарье: — Дай-ка сегодня я за тебя подежурю. Вышел в таком виде на выгон — глядь, председательский «Москвич» подкатил. «Ну,— думаю,— раз сам председатель во мне Дарью признал, значит, лиса и подавно с панталыку собьется» — Я ей нынче, Петр Игнатьич, поворую! Потянула она воздух и на меня уставилась: то ли цигарку увидела, то ли махорку до нее ветром донесло. Откуда-то из темноты с мягким трепетом крыльев в полосу света ворвалась летучая мышь. За время, пока я не был в здешних местах, колхоз заметно развернул свое хозяйство; я находил много нового, радовался увиденному, жадничал и вернулся в избу основательно пропеченный солнцем и с полным альбомом карандашных рисунков. Перед вечером он приехал на лодке и привез добрый кукан хороших окуней. Первое зернышко оказалось в саду, зернышко под номером тридцать — в моей комнате. Синичка, приседая и настораживая крылья, прокралась в самый конец линейки и оказалась в моей комнате. Она то желтеет лимонными листьями берез, то розовеет осыпью бересклета, то окрашивается в оранжевое и багровое, когда пробираемся под осинами. По случаю ненастья я был дома, лежал на койке и через перегородку слышал весь этот разговор. Как неузнаваемо изменились они за одну только ночь неволи! Тебе надо в свой город, а я не пускать стану, буду в сырой яме держать. И человек жертвует собой ради свободы, и птица тоже. — попытался отшутиться я, соглашаясь в душе с ее доводами — Чай жизнь-то прожила, все повидала,— серьезно сказала Прасковья Петровна. Этими пластинками мы обогнули лапки чирков и скрепили концы. Дороги раскисли, глубокие колеи заплыли жидкой грязью. Потом она оглядела ближайшие заборы, деревья, крыши: там могли оказаться другие вороны. Когда отламывался особенно большой кусок, он застревал в горле, ворона вытягивала шею и беспомощно дергала головой. Налил я в блюдечко молока, накрошил в него булку, а рядом кусок сырого мяса положил. В кухне света не стали зажигать, чтобы не беспокоить зверюшку, а сами перешли в столовую, закрыв за собой дверь. Даже холодок внезапной оторопи пробежал по спине, как бывает всегда при неожиданной встрече с серьезным противником. Расхохотался Петр Игнатьич, хлопнул дверцей, укатил. А я присел на пустое ведро, покуриваю, на кур поглядываю, а палец на курках держу. Дмитрий хлестнул лошадей концами вожжей, повозка дернулась, покатилась быстрее, поднимая за собой ленивое облако горячей пыли. Вот, выходит, какой хлеб родится, сила какая: железо и то не выдерживает. Как всегда в таких случаях, на свежего человека потянулся народ, большей частью пожилые, степенные мужики. Синичка все видела, но долго не решалась слететь на окно. Тогда синичка, улучив момент, подобрала зернышко номер два… С боязливым любопытством вглядывалась она в неведомый мир. Узорчатые листья рябины стали пунцово-красными, и в тон им, только еще ярче, пламенеют тяжелые кисти ягод. — У всякого человека свой интерес,— послышался скрипучий голос старушки.— Одни ружьем пробавляются, другие — удочкой, третьи — рюмочкой. Но я все же не решился расстаться со своими пленниками. Хвосты и грудки намокли, шейки зашершавили, из крыльев торчали вывернутые перья. Ты оттуда карабкаешься, а я за воротник да опять назад. Только у человека, конечно, своё разуменье о свободной жизни, и птица просто чутьем это понимает А все ж таки для всех она, что твой воздух. Когда смерклось, мы в торжественном молчании вынесли из дому лукошко и спустились по откосу к реке. На ободок, неуклюже карабкаясь перепончатыми лапами, выбрался селезень, уселся на краю, балансируя грудью и вскидывая маленькую головку с блестящими глазками. То ли она еще как следует не оперилась, то ли оплошала в плену, только она даже и не попыталась лететь. Осенний пожар окончательно погас, и только молодой дубок в придорожной посадке тускло пламенел несброшенной листвой. Она каждую осень покидает тундру и перекочевывает к югу. Проглотив, она на некоторое время снова принималась озираться по сторонам. А перепрыгнуть через рельс не догадался, не видел края, что ли? Сына дома не оказалось: он не ожидал меня так рано и пошел к товарищу. Пришел сынишка, увидел на полу рюкзак с листьями, рядом блюдечко с молоком, запрыгал, забил в ладошки: — Принес! Белизна круто развернулась, сверкнув полированным боком, и растворилась в зеленоватой толще воды. Всегда вот так, когда торопишься Блесна полетела не в ту сторону и унесла чуть ли не все сто метров лесы. Узкоперистая блесенка, борясь с течением, шла у самой поверхности воды. Как Дарья выгонит кур на выгон, так вот она — лиса. Я и ружье с собой брал, думал: «Ну вот выскочит под мушку». Наконец кончилась однообразная полевая дорога, и мы выехали на холмистое левобережье Сейма. Давеча бежит комбайнер, какую-то шестеренку на палке тянет. Они наотрез отказывались от чая — уже попимши, благодарим,— опускались на корточки у стены, кадили махрой, изредка перекидываясь словами. Наконец она схватила первую коноплинку и унесла ее на ветку. Я сидел за столом, работал и время от времени поглядывал на синичку. И синичка, пугаясь шума своих собственных крыльев, улетела с коноплинкой на дерево. Ее особенно поразили живые зеленые цветы и совсем летнее тепло, которое овевало озябшие лапки. Тропинка ведет все дальше и дальше, глаза начинают уставать от ярких красок, а этому беспечному расточительству по-прежнему нет конца. А этот вот большое внимание ко всякой живности имеет. Меня так соблазняла мысль увезти их в город, приручить, сделать их домашними! Видно, они всю ночь бились в лукошке, опять пролили воду, вымокли и испачкались. На той стороне, за камышами, за клубящимися туманами поймы поднималась красная луна. И вдруг пырхпул, полетел, полетел, зачерпывая крыльями воду, разбивая танцующий золотой мостик, полетел навстречу багровому диску луны. Но нет, полет выровнялся, чирок оторвался от воды и растворился в густеющих сумерках. Она сбежала к воде, вошла в нее и поплыла на ту сторону по лунной дорожке. Она тихонько, едва слышно свистнула, потом еще и еще. А вчера под вечер моросея спугнул внезапный морозец. » Выбросит хозяин собаке кость поглодать, а белобокая крикунья уже грозит вороне: «Моя кость, не тронь, моя! А потому, уткнувшись в воротники, никто и не замечает что на одном из придорожных столбов притаилась большая хищная птица. Они немигающе и пристально смотрят на дорогу, на дымящиеся спины лошадей, на неуклюжие фигуры обозников. И под Москвой ее можно встретить, и порой под Курском, и даже южнее. Витька накрутил пружину, перевернул пластинку и пустил диск. И вот после очередного удара клювом из-под лап выскочил большой ком мякиша и, свалившись с трубы, покатился по скату крыши. Наверно, на переезде переходил пути, да я помешал, он и угодил между двух рельсов. А потом сбежал с насыпи в лес, набрал побольше листьев и набил ими мешок. Когда у охотника из-под носа срывается куропатка, он вздрагивает от неожиданности и беспорядочно палит вслед. Издали она походила на маленькую рыбку, с трудом пробивающуюся навстречу речной струе. Задержав крылья на замахе, она упала на воду в том месте, где сверкала никелем блесна. Птица неестественно дернулась и, разбрызгивая воду, забила крыльями. И каждый, выбравшись на поляну, начинает чиститься. Я набрал сухих веток, разжег костер и положил в огонь собранные репьи. По крутым склонам, спускавшимся к реке, лепился орешник, а в лощинах, то и дело разрезавших береговые холмы поперек, густел лес из стройных русских кленов, молодых дубков, диких груш и бересклета.

Игровой автомат ягодка -

А она, все еще робея и тревожно заглядывая в глубину форточки, сантиметр за сантиметром приближалась по линейке, на которой была отмеряна ее судьба. В глубине, за кострами молодой кленовой поросли, слышатся торопливые прихрамывающие шаги. У него в комнате, как в аптеке какой: разные банки, пакетики, по ночам карточки отпечатывает… Я попросил у Прасковьи Петровны лукошко, поставил его в угол моей комнатки, постлал на дно сухого сена и посадил на него утят. Я переживал какое-то радостное волнение оттого, что вот тут, в человеческом жилье, рядом с книгами и репродуктором в уголке затаилась дикая природа: два пугливых, сторожких, неуловимых чирка. Какое-нибудь худосочное озерцо, тут же под городом, полно жизни, но какова она, эта жизнь,— для многих такая же загадка, как тайна планеты Марс. Я накрошил в миску хлеба, налил воды, поставил в лукошко и лег спать. Селезень неведомо как вылез из лукошка, бился в окно. Прасковья Петровна, внеся завтрак, укоризненно покачала головой: — Пустите вы их! Поперек черной реки перекинулся зыбкий мостик лунного отсвета. Только когда он тяжело шлепнулся у противоположного берега, мы поняли, что он набрал-таки сил перелететь реку и спрятаться в береговой тени. Но ее тихий тревожный зов был услышан на том берегу. Сквозь свинцово-цинковую крышу туч просочилась лимонная полоска зари. В рыхлом, взбитом снегу тепло, как в пуховой перине. Их говорливая стайка беззаботно порхает среди мохнатых, отяжелевших от снега еловых лап. И какое это убежище, если его насквозь ветром пронизывает, снегом забивает? Иной раз выглянешь утром в окошко, а на заборе — рукой дотянуться — уже сидит носатая нахохленная ворона. Тут же, на пустой скворечне, сорока вертится и на чем свет стоит поносит свою родственницу ворону: «Ах ты, такая-сякая, старая воровка! » И от нетерпения и зависти даже хвостом вскидывает. Да и заметить ее трудно: белая, будто налипший ком снега на вершине столба. Но вот последние сани скрылись за поворотом, птица бесшумно снимается и неторопливо летит вдоль лесополосы. У нас холодно и голодно зимой, но все же не так, как в Заполярье, откуда улетают все птицы. Она будто забывает махать крыльями, будто спит во время полета. Кажется, птица совершенно безразлична к тому, что делается внизу. Заиграла музыка, из патефона выпорхнули слова другой знакомой басни: — Как, милый Петушок, поешь ты громко, важно! Ворона досадливо каркнула: хлеб может упасть на землю и даром достанется каким-нибудь бездельникам вроде воробьев, что пристроились в кустах под окном. Оказывается, хлебный мякиш, катившийся по крыше, видели и другие воробьи, а потому в кустах поднялся отчаянный спор. Вот выручил, вот спасибо тебе, глупенький ты зверюшка. Взлетев, она тут же с размаху кувыркнулась в волну. Крачка отчаянно барахталась, взлетала, рвала из рук удилище, снова падала, а я, растерявшись, никак не мог сообразить, что же делать. Я — на острове, а птица на крепкой жилке бьется метрах в тридцати от меня на воде. Крачка взлетит и, запутавшись жилкой где-нибудь в кустах, погибнет. Так постепенно и обрастет наша рыбачья тропа дикими джунглями сорняков. Потом, взявшись за руки и притопывая босыми ногами, мы закружились в торжественном танце, посвященном сожжению злодея. Местами среди густой зелени белели известняки, когда-то размытые бежавшей по оврагам вешней водой. Шагал навстречу косым солнечным лучам, холодным и резким, густо-багряным, от прикосновения которых тотчас пламенели и зеркальце луговых озерков, и белостенные хаты на косогоре, и дальний лес за деревушкой, и даже яркая зелень луга, вбирая в себя этот багрянец, приобретала необыкновенный и удивительный оттенок. В городе они исчезли еще в погожие сентябрьские дни. В низких лучах солнца то и дело поблескивали их вороненые крылья и розовели белые грудки. Я долго стоял неподвижно, любуясь этим необыкновенным сюрпризом поздней осени. И почему они облюбовали для своего странного хоровода именно этот песчаный пятачок? Я взмахнул рукой, разжал пальцы и увидел на ладони длинноногого рыжего комара, сантиметра три-четыре в размахе крыльев. Самая поздняя осенняя насадка из насекомых, на которую я обычно лавливал уклеек. Среди стволов-колонн затаилась гулкая тишина, и слышно, как, падая, шуршит, цепляясь за ветки, оброненный деревом лист. Срубил дубок, отсек вершину, закрячил бревно на санках. Хищник лавирует, круто взмывает вверх, бросается вниз, но чибисы быстро перехватывают коршуна и гонят, гонят прочь от своих гнезд. Вдосталь наудившись на реке, я шел с местными ребятишками в пойму ловить карасей, делать зарисовки и снимки из таинственной жизни этих маленьких непролазных джунглей. С этими словами Витька вернулся в комнату, схватил патефон, поставил его в кухне на пол и вытащил из-под печки петуха. Сначала петух подозрительно косился опухшим глазом на вращающийся и поблескивающий никелем диск. Сделав еще два шага, петух пригнул голову, распустил на шее перья и сердито долбнул в пол клювом. Выглянуло солнце, и пошел по земле веселый бубенчатый перезвон капели, будто весна катила на невидимой тройке. Ничем не стесненная, она каждый год меняет здесь русло, намывая в половодье острова и оставляя протоки. По небу торопливо плыли разрозненные округлые облака. Дарья потрогала у меня затылок — мол, не горячий ли, хмыкнула и пошла в курятник переодеваться. Казалось, не мы, а берег с белеющими меловыми обрывами, с дремлющим на крутых склонах лесом тронулся и тихо-тихо поплыл на волнах вечернего тумана. Кроме осокоря, в хозяйстве паромщика ничего не было, не считая маленькой плоскодонки. Но это уже бабкино имущество, до которого Маркелыч не касался. Но потом бабка что-то занемогла, и скотину отдали в колхоз, а вместо нее завели коз. Весной, в бестравье, козы забирались на крышу хаты, которая с одной стороны застрехой как раз приходилась вровень с бугром, и объедали молодые ветки на осокоре. С тех пор прошло более полусотни лет, а душа у деда так и осталась морской. Жена Маркелыча, маленькая нешумливая старушка, прибрала комнату и, как бывало по праздникам, развесила над окнами старинные льняные рушники с красной русской вышивкой. — Я в районной газете читал: под Киевом Днепр будут запружать. Я шагал широким, ровным лугом, еще по-летнему свежезеленым, хотя по утрам он уже серебрился от инея. Они кружились над песчаной балочкой в каком-то неудержимом хороводе: то низко скользили над самой землей, то круто взмывали вверх, расправляя свой вильчатый хвостик, то вдруг присаживались на песок и, не складывая длинных узких крыльев, а все время трепеща ими, перебегали по земле, затем снова взлетали, кружились и вспархивали кверху. Вот что-то неуклюже полетело и ударилось о мою грудь. Из его глубин, как из музейного здания, тянет тонкими запахами древности. — Той самой зимой пошел я лесину на ворота поискать. Но тотчас на смену им с болотных «аэродромов» поднялась новая серо-серебристая двойка. В синем небе видны лишь две белые точки, стремительно поднимающиеся наперерез черному пятну. Ни садов в ней, ни палисадников, ни березки, ни даже простой ракиты не встретишь. Все это стоит гроши, но иногда позарез необходимо рыболову. На том берегу открывалась широченная пойма, вся в бесчисленных озерках, старицах, рукавах, шуршащая камышом и благоухающая цветущим разнотравьем. И как только послышалось особенно отчаянное «ку-ка-ре-ку», Витькин петух вдруг выпятил грудь и сделал навстречу патефону свои два предупреждающих шага. Даже с распухшей головой и заплывшими глазами петух не мог стерпеть, чтобы противник нагло горланил, спрятавшись в этом ящике. Река, вырвавшись из глинистых крутояров, поросших лесом, широко разлилась в низких песчаных берегах. Дед сгребал листья в большие вороха и зимой сжигал их в лежанке. В молодости Маркелыч служил во флоте, плавал на угольщике и участвовал в Цусимском сражении. И по особенно торжественным случаям облачал свое усохшее тело в парадную форму старой балтийской эскадры. Отогревая зимой бока на лежанке, он кричал старухе: «Задрай дверь, ядреный якорь! » Мне отвели «кают-компанию» — небольшую горенку с кривым скрипучим полом и двумя окнами на реку. — Они научили зажигать это солнце, сажать эти цветы и те деревья, по которым ты прыгаешь, и многому другому. Из машины вылез человек в сером дождевике и резиновых сапогах. Поддерживая в ней огонек, я грел быстро зябнущие на ветру руки. Неяркое осеннее солнце, сокращая свой путь, уже спускалось за синеющие холмы, над которыми летом в это время оно сияло высоко и в полную силу. Позади молодого осинника высится многоколонным фасадом старый лес. Дед пересунул топор за пояс поудобнее и опять засеменил по тропе, шлепая голенищами. Отчаянными лобовыми атаками чибисы все дальше и дальше оттесняют коршуна, и, когда тот отлетает достаточно далеко, обе птицы оставляют преследование и идут на посадку. Кулик издает тонкий свист и смотрит на меня черным, все еще перепуганным глазом. Кулик подпрыгивает на своих тонких ходульках и бежит досчитывать следы. Березовские дворики — ничем не примечательная деревушка. И как не любить: прямо перед избами, цепочкой вытянувшимися по бугру, протекала речка, изобилующая сазаном, лещом и прочей всякой речной дичью. Под выходной в деревню съезжалось много нашего брата-удильщика. А с нашей рыбацкой точки зрения старушка была прямо клад: она ловко чинила и вязала новые подсачки, сучила лески, держала целый мешочек маховых гусиных перьев. Но самое распривольное житье было, конечно, на реке. Между тем спела свою партию Кукушка и подошла очередь ее партнера. Попрыгав на берегу, они кое-как скатываются в реку. Сильная, стремительная, осторожная и красивая эта рыба. В эти дни она бывает не так осторожна и смелее берет приманку. И если бы не старый осокорь, торчавший у правого угла, льдины уже давно своротили бы хату. Они засыпали соломенную кровлю, двор, огород, сбегавший к самой реке. И хотя отрадненская речка не Великий океан, а колхозный паром не морской транспорт, Маркелыч продолжал считать себя на флотской службе. Саньку совершенно покорили и чудо-машина под окном, и загадочные вещи, сваленные в сенях, и эти бородатые, ни на кого не похожие люди, и даже швырчащая колбаса на сковородке. И Санька вспомнил, что уже давно собирался сделать скворечник. Санька побежал домой, вынес на крыльцо дощечки, топор, ножовку и принялся за дело. Он уже сидел на самой макушке, когда к их дому подкатил вездеходик с брезентовым верхом. Санька глядел на дядю Сергея, и его губы сами собой растягивались в улыбке. На дно банки положил пустую спичечную коробку, сверху же — сухого коровяка, поджег — и моя маленькая печурка задымила, закурила едким кизячьим дымком. Потому что, в сущности, у рыболова не бывает пустых дней. И путается в этом живом, колеблющемся кружеве и тоже трепещет ясная синева осеннего неба. И только теперь по угловатым крыльям и тому особенному, устрашающему шелесту я узнаю в этих отважных летунах чибисов. Слышно, как дробно чавкают в тине их плоские клювики. Летом она жила на деньги за квартиру, которую с самого апреля и до морозов занимали городские рыболовы, а зимой вязала носки и теплые пуховые платки. Там и сети вязать научилась и уху стряпать,— отвечала на похвалу бабушка Прасковья.— Я и теперь промеж вас, удочеев, вроде как в артели нахожусь. А то невзначай выскочит на пухлую подушку водорослей и танцует на ней, стараясь поскорей до воды добраться. Иногда даже на берег выскакивают и, пожалуй, только благодаря этому остаются целыми. Однажды я пошел поискать нерестилища, чтобы вблизи них поохотиться на белизну. В иные весны половодье подбирается к самому порогу, а примерно раз в десятилетие вода загоняет деда на крышу.

Гибриды малины и ежевики описание и

Все это неожиданное нашествие наполнило их пустой гулкий дом ощущением праздника. «Вот если бы пройти весь лес,размышлял он, стоя на крутояре,— тихонечко подкрасться и спрятаться за кусты, то можно подсмотреть, как просыпается солнце. Однажды под окном на раките радостно засвиристел скворец. Сладив скворечник, Санька полез приколачивать его на раките. — Он заскользил на животе вниз по корявому стволу.— Я сейчас! Прячась от ветра, я сидел под кручей, а надо мной, на грани луга, торчала какая-то сухая былинка и все раскачивалась и жалобно посвистывала. Я доел консервы, достал из-за голенища большой рыбацкий нож и несколькими ударами пробил в боках и донышке жестяной банки отверстия. И, уходя с реки с порожней сумкой, я не клял себя за «пустой» день, не зарекался, что, мол, хватит, всё, больше не пойду. И буду ходить, даже когда река станет, скованная льдом, и всю зиму и весной, по первым разводьям, круглый год буду ходить. Сначала долго кружились вокруг меня, пока я топтался по песку, а потом вдруг собрались в плотную стаю и улетели. У берега горбится старая вершина, брошенная за ненадобностью. Трепещут листья на ветру и мелькают, то поворачиваясь к солнцу золотом, то серебром изнанки. Преследователи делают крутой вираж и снова устремляются на хищника. Пожалуйста, комнатка свободна: прежний с неделю как уехал. — Я-то в молодости тоже рыбачила, в артелях имела участие. В это время ее даже руками можно наловить: иная так запутается в тине, что только жабрами шевелит. Ну, а цапля и подавно не упустит такого случая: шасть-шасть по воде на своих ногах-ходулях, подойдет к тине и позавтракает готовеньким. Раздается резкий и хлесткий удар, будто по воде со всего маху веслом полоснули. Обезумевшие от ужаса уклейки чуть ли не на полметра выбрасываются наружу. В мае белизна тоже подходит к местам нереста уклеек и здесь жирует, нападая на беспомощных, обессилевших рыбок. Избу укрывал широкой зеленой полой не менее древний осокорь, запустивший корни под завалинку. И чем быстрее мы скакали, тем дальше от нас отодвигалась радуга. Во дворе Санька увидел незнакомого человека в сером свитере, в рыжей лохматой шапке и таких же рыжих меховых сапогах. Смешно надув щеки и глядя в маленькое зеркальце, он бритвой соскабливал с лица густую мыльную пену. Когда же дядя Сергей уезжал надолго, Санька скучал и льнул к матери, и та укачивала его на коленях, закрыв теплой вязаной шалью. Льдины тупо, упрямо бодали пустые стволы старых ракит, и те содрогались до самой макушки. Он только знал, что каждое утро из-за леса поднималось солнце, оно было большое и красное, и Санька думал, что оно спросонья такое. Санька с утра до вечера пропадал на улице и постепенно стал забывать дядю Сергея. Скворец сидел тут же на ветке, охорашивался с дороги и понимающе косил черным глазом на кучерявую щепку. Река вздымалась на стрежне, тяжелыми свинцовыми волнами шумно билась о крутой глинистый берег, и вода под обрывами была мутна от размытой глины. Снимая, я взял его брусковатое тельце в руку, и почудилось, будто в моей ладони зажата маленькая льдинка: так нахолодала эта рыбешка. Он заслужил этого, не обидел рыболова, заставил, хоть один раз за весь день, вздрогнуть рыбацкое сердце, потопив поплавок. На его поверхности цветная мозаика из листьев, занесенных ветром. Тонконогие осинки застенчиво толпятся у опушки, о чем-то перешептываются сразу всеми своими листьями. Коршун, увертываясь от удара, тяжело, неуклюже взмахивает крыльями, сбивается с круга. У нее и перчик горошком всегда в норму оказывается положенным, и лаврового листа ровно столько, чтобы задрожали ноздри от величавого запаха, и луку, и пшена — всего в меру. Вся эта прожорливая братия особенно наседает на уклейку в мае, когда та начинает метать икру и набивается в мелкие травянистые протоки, рукава и заливы. Может, видели: идут против течения рыбешки стайкой, торопливо работают плавничками и вдруг как метнутся испуганно врассыпную! Нет, она не погналась, она только проплыла стороной. А вот ежели подкрадется да ударит серебристо-голубой молнией в самую гущу — тогда беда! В это время и хватает их хищник — и живых и полумертвых. Маркелычева изба уже лет сто подпирала бугор над речкой и за долгий свой век окончательно вросла задней стенкой в землю. Но Евсейка неожиданно резко поворотил лошадь и, лихо гикнув, помчал напрямик, по клеверищу. Евсейка, широко расставив ноги, взмахивал в такт рывкам оттопыренными локтями. Мне в ту минуту почему-то казалось, что стоит пегашке еще малость поднажать, и мы вкатим в огромные радужные ворота. Она перешагнула через хаты и висела над черным силуэтом ветряной мельницы. Позади кузова невиданной машины Санька разглядел красную лопасть пропеллера. — прищелкнул языком Санька и побежал через сугроб домой. В горнице за столом сидел еще один приезжий, Степан Петрович. Как-то раз он выгрузил из аэросаней разлапый сосновый корень, весь вечер опиливал и строгал корягу, и получилась голова оленя с красивыми рогами. В последний раз дядя Сергей уехал перед самой весной. По реке мчались льдины с оборванными строчками лисьих следов и кусками санной дороги. Санька никогда не бывал по ту сторону соснового бора. Санькина мать достала из сундука белый лоскут для парусов. Он стоял на столе на подставке от утюга, будто на стапелях, снова готовый к дальним странствиям. — Без флага кораблю нельзя,— одобрил дядя Сергей.— Только поднимать его еще рано, потому что у корабля нет названия. Злой встречный ветер с самого утра ерошил потемневшую воду реки, будто силился задержать ее течение. Он раз-другой трепыхнулся на крюке, обмяк и недвижно повис. У самого края леса в зарослях болотного вереска блеснуло озерко с темной водой цвета крепко заваренного чая. Их согласный, решительный бросок в вышину похож на взлет двойки истребителей. Бабушка Прасковья умела угодить самому утонченному обожателю ухи. Плывет она мимо затонувшей коряги, плывет — ничего не подозревает. И серая цапля, и зимородок, и утка, и даже ворона не прочь пообедать уклейкой, и каждый по-своему промышляет ею. Налетит да как шарахнет какую сразу наповал, какая, ошеломленная, бестолково вертится. Мы ехали на одинокий огонек, что маячил чуть в стороне от деревни. — Ну, флот-то твой колхозу ни к чему,— вдавливая цигарку в подошву сапога, сказал рыжеватый мужичонка.— На кой он колхозу? Колхоз в Гремучий Яр все лето машины за камнем гоняет. Объяснить это маленькой глупой синичке было очень трудно. Нам нужно было проезжать через село, дорога шла туда задами. Лошадь пустилась в тяжелый галоп, порывисто дергая повозку, из-под копыт летели комья земли, клеверные корневища. Стена Санькиного дома была густо залеплена снегом, будто на улице только что прошлась вьюга. Дядя Сергей был большой выдумщик и всегда что-нибудь привозил из лесу. Но поле было пустынно и белело, как чистый лист бумаги — без единого пятнышка, без черточки. Когда же с пригорков хлынули ручьи и река вздулась и подняла лед, Санька понял, что дядя Сергей больше не приедет. Отмыли под рукомойником корпус и палубу, выстругали новые мачты и прикрутили к ним реи. Он разыскал в ящике швейной машины кусочек красной материи и выкроил флаг. Вчера без толку целый день просидел над поплавками. Только под вечер поплавок на одной из удочек как-то нехотя окунулся, я подсек и вынул пескаришку. Глаз насторожен и жаден: не хочется ничего упустить. И вдруг из затихших трав в небо почти вертикально взмывают две серо-серебристые птицы. По вечерам в маленькой избенке аппетитно пахло ухой или жареной рыбой. Сынишка, не вставая, на четвереньках дополз до кухонного с дверцами стола и заглянул под него. И клюет-то она с какой-то веселой беспечностью: с налету, не разобравшись, берет на самую пустяковую удочку из катушечной нитки, кусочка пробки и даже без грузила. А сколько других неприятностей поджидает уклейку на каждом шагу! Залучат табунок мелочи в какой-нибудь заливчик да такой погром учинят, только брызги летят в разные стороны… Где-то одиноко брехала собачонка да взлетела вспугнутой птицей голосистая девичья песня, чтобы внезапно снова оборваться, упасть куда-то за садами… — А по мне, в колхозе флот заиметь,— встрял в разговор Маркелыч флотская душа.— Вот бы сразу и польза завиднелась. — передразнил Маркелыч.— Ты, ядреный якорь, много-то во флоте разбираешься?

К чему снится Земляника во сне — по 90 сонникам!

Вот ее передний правый рукав шагнул на улицу села, белые хаты вдруг запестрели, становясь на мгновение то нежно-голубыми, то изумрудными, то вспыхивали золотом, чтобы тотчас залиться багрянцем. Диковинная машина была вся запорошена снегом: и опальные окна, и ребристые бока, и огромная фара на кончике длинного, как у моторной лодки, носа. После ужина дядя Сергей и Степан Петрович садились за карты и чертежи. Пока мать готовила обед, Санька и дядя Сергей взялись за ремонт судна. Здесь были и ярко-синие звездочки дикого цикория, и белые крестики ярутки, и даже нежная веточка полевой фиалки драгоценности, оброненные улетевшим летом. Дед рад случаю промяться, а потому и суетлив и болтлив без удержу. Иду, как в картинную галерею, еще раз взглянуть на давно знакомые полотна, что ежегодно выставляет напоказ золотая осень. Теперь, со стороны, он еще больше похож на вражеский бомбардировщик… — А я вот ухожу домой,— сказал я вслух, завязывая рюкзак.— Поеду в город, на работу. » И вид у уклейки тоже легкомысленный: хрупкая, плосконькая, в зеркально-сверкающем наряде, с большими черными зрачками в радужной оправе. Принесут домой да и швырнут низку в угол: мол, кошка съест. Эти полосатые разбойники не прячутся в засаду, как щука, а нападают целой шайкой — с шумом, гиком, стараясь побольше паники нагнать. Было слышно, как торопливо тарахтел движок: должно быть, сегодня в отрадненском клубе показывали кино. И действительно, радуга медленно, не забегая вперед и не отставая от нас, двигалась параллельно дороге, продолжая упираться своим левым концом в затерявшуюся в зарослях речушку. — Уже, поди, и до дяди Сергея долетели,— прикидывал он. Однажды, возвращаясь из школы, Санька увидел под окнами своего дома нечто совершенно непонятное: не самолет, не автомобиль. Потом дядя Сергей шел раздувать самовар, который он чудно называл «ихтиозавром». Его корпус, выкрашенный белым, покрылся рыжей илистой пленкой. — Спустился к реке, чтобы подлить воды в радиатор.— сказал дядя Сергей.— Гляжу, плывет! И вся эта поляна, окаймленная молчаливым, обнаженным лесом, выглядит совсем по-летнему. А потом, возвращаясь домой, я собрал еще несколько разных цветков и связал из них маленький букетик. Срубишь, глядь — то комель искривлен, то вершина раздвоена. Лохматая шапка подстреленным тетеревом мелькает над кустами: одно ухо обвисло, другое, отвернутое, вскидывается при каждом шаге. А она перелетает с дерева на дерево и поносит меня на весь лес. Но вот коршун оставляет плёс, широким полукругом перемещается в заречье и повисает над старицами и луговыми болотцами. Наконец звуки шагов затихли, растворились в ночной тишине. Ударилось о козырек моего картуза, часто застучало по листьям над головой. Иные устраивают себе жилище с нарами, маленьким оконцем, с керосиновым фонариком под потолком. Этим летом я не строил себе привады, а пользовался старой, хорошо обжитой, которую уступил мне товарищ на время отпуска. Под вечер как ни в чем не бывало прилетела моя печальная царевна и доверчиво уселась на хворостину. Полетят твои оранжевые и голубые перышки над рекой. Глядя, как уклейки смело шныряют у ног купальщиков, устраивают шумную возню вокруг брошенной корки или, выпрыгивая из воды, всплескиваясь и сверкая, наперегонки гоняются за мошкарой, говоришь себе: «Вот кому весело живется! Одни только ребятишки сотнями нанизывают на кукан, так просто, ради озорства. Село, спрятанное туманом, угадывалось лишь по одиноким огонькам да по звукам.